Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

плач

Итоги зимы.

Итоги зимы плачевны, господа.
Умерла клубника. Сдох газон. Вымерз девичий виноград. Снегом срезало шиповник.
Пришлось спиливать сливы и яблоню.
У смородины корневая гниль.
Треснула крыша сарая.
Забор состоит из двух частей. Столбы и сетка. Всё отдельно, разумеется.

Иду сеять редиску и поливать её горючими слезами.

P.S. У соседа обе теплицы в лепёшку, провалена крыша гаража и треснули блоки.
Инфаркт.
Мой ровесник, вообще-то.

P.P.S. Надо продавать участок и уходить в пампасы.
maruse4kin

В городском саду играет духовой оркестр...

Будучи школьницей, я часто страдала животом. Доходило до визга, не говоря об охах и ахах. Меня периодически отвозили на скорой в больницу, где задавали кучу вопросов, и отпускали восвояси. «Хронический аппендицит» - утверждали врачи. Странным образом при виде больницы и больных в застиранных, бесцветных халатах боль в животе отпускала.

Такой же пердимонокль случился со мной и в городе Сумы, что на Украине.
В этом славном городке находилось артиллерийское училище, где готовили офицеров. Там же, вокруг плаца располагались дома, где проживали домочадцы преподавательского состава и обслуживающего персонала. В одном из таких домов проживала моя тетка с детьми и мужем, которого я побаивалась из-за тяжелого взгляда из-под насупленных бровей. Дядя, прошедший войну, был нелюдим и суров, меня он воспринимал, как досадное недоразумение типа табуретки на ходу, о которую все время спотыкаешься. Я это чувствовала, и с удовольствием бы не ездила в летние каникулы на вишню и арбузы, но мама была иного мнения на этот счет. Да меня никто и не спрашивал.

Неоспоримым преимуществом пребывания в военном городке были курсанты. Их было много, отчего все мамаши городка пребывали в некотором волнении и успокоении одновременно. Волнении - от того, что дочки подрастали и становились объектами пристального внимания как минимум пары десятков юных обожателей. Успокоении – дочери рано или поздно будут обязательно пристроены, и, возможно, даже неоднократно. На всякий случай подрастающим дочерям рассказывались страшные истории о том, как курсанты поймали кого-то в вишневом саду и выпороли.
Воспитывали нас настолько строго, что до совершеннолетия на слово «секс» было наложено табу, и, если таковое произносилось, то исключительно шепотом, в ухо и в девчачьей компании. Мы не знали слова «изнасилование», поэтому в страшных историях и фигурировала порка ремнем. За свои задницы боялись все без исключения, поэтому в вишневый сад мы ходили большой компанией и под присмотром взрослых.
В последний раз я побывала у тетки в каникулы после экзаменов восьмого класса, когда и случился очередной приступ хронического аппендицита.
Тетка вызвала скорую, и молодой врач при пальпации задал вопрос:
- Ну, что, молодая – хорошая, с мальчиками дружишь?
Я поняла, что спрашивают о чем-то нехорошем, потому заалела, опустила ресницы и, отвернувшись в сторону, пробубнила:
- Нет.
Тетка выразительно посмотрела на врача, покрутила пальцем у виска и с вызовом сказала:
- У нее хронический аппендицит!
На этих словах боль отпустила, я одернула платье и умчалась в ванную, чтобы умыть холодной водой лицо – так оно горело от бестактности молоденького, безусого медработника.

Сейчас, много лет спустя, я понимаю, что врач по современным меркам был чрезвычайно тактичен. Сегодняшние врачи без обиняков задают вопросы о половых контактах, чем совершенно не смущают современную молодежь.

Наше поколение девчонок крутило папильотки, мазало детским кремом цыпки на руках и играло на фортепианах.
В теткиной спальне стоял телефон, который иногда надрывался в неурочное время и будил всех домочадцев. Дядька споро, по-военному отвечал, наматывал портянки и бежал в училище. Днем же, в его отсутствие, телефон чаще помалкивал, но всезнающие курсанты иногда добирались до дежурного и звонили, чтобы пообщаться с моей сестрой и ее подружками. Разговоры были непродолжительными, как правило, это были признания в любви и просьбы о свидании:
- А Вы, мадемуазель, на танцы придете? Я буду вас ждать, – говорил очередной претендент на Надькину руку.
Надька жеманничала, тянула время, надувала губки и шикала на подруг, потом соглашалась и бежала гладить платье.
Танцы были в сопровождении военного оркестра, который выдавал на гора вальсы Штрауса. А после танцев каждое лицо женского пола чинно, под ручку сопровождалось до дверей дома и сдавалось на руки родителям. Таким образом, каждый курсант выказывал хорошее воспитание и серьезные намерения.
Все девчонки, едва достигнув восемнадцати лет, вышли замуж. Что с ними стало дальше – не знаю, поскольку дядьку перевели в другой город, где военного городка не было.

Смотрю я на сегодняшнюю молодежь и диву даюсь. Может, это и неплохо – знать все и называть вещи своими именами, но как-то мне не по себе. И порой, мне очень не хватает вальсов Штрауса, цыпок на руках и телефонных звонков:
- А Вы, мадемуазель, на танцы придете?
maruse4kin

Разоблачение

Чесслово, я уже с трудом, можно сказать, титаническим, терплю эту самую рекламу на телевидении. Прям, замкнутый круг какой-то. Вот, скажем, идет фильм. Хороший фильм. Настолько хороший, что даже я, будучи жаворонком по натуре, т.е. укладывающаяся спать как только ярило вознамеривается скрыться за горизонтом, вставляю в глаза спички и смотрю. И даже местами соображаю. Ну, не совсем так, чтобы определить убивца или ворюгу, как героиня Донцовой - Дарья по фамилии Васильева. А так, чтобы назавтра было понятно, что вот этот герой – он следователь из Москвы, а вот этот – каким-то боком прилепившийся хахаль вооон той журналистки. Или как там её…оперативницы. Вот.
И все бы ничего, но манеру нашего телевидение взяло. Нехорошую. Десять минут фильм – десять минут реклама. Пятьдесят на пятьдесят. Баш на баш.
Не… ну, я так не договаривалась! Я для чего спички перевожу? Смотреть вашу рекламу?

Так вот, доложу я вам, ошибаетесь! Особенно достал меня тот дядя, который надутый мешок в желудок вставил. Якобы. Их, вообще-то, два. В смысле, дяди. Но клянутся, что один. Один «ДО», один «ПОСЛЕ». Но я сомневаюсь. Шибко. Я, конечно, в лупу не рассматривала сходство, оно, может, и так. Но когда по экрану начинают бегать цифры и буквы, мол «минус 125 кг», меня так и тянет сбегать в соседнюю комнату и взять лупу. Правда, я потом вспоминаю, что у меня большой лупы нет, а есть совсем крохотулечка – марки рассматривать, или, скажем, диапозитивы. И вспоминать перестаю. Потому как эта информация абсолютно бесполезна. На данном этапе. Мне бы большую лупу, но ее нет. И не было. Но я отвлеклась.
Я к чему…. Я к тому, что, если дядя похудел на 125 килограмм, то у него со всех сторон должна свисать кожа. И вообще, он должен быть завернут в нее, как в плащ. Типа, мушкетер. Или какой-нибудь Добрыня Никитич. Или еще кто. Ну, не знаю. Это вы сами придумайте. Но вот что создатели этого дяди с мешком в желудке удумали! Они его в футболку одели! В смысле, дядю. Яркую такую. Чтоб, значит, внимание отвлекала.
Про такой прием я знаю – не даром, уж который вечер спички в глаза вставляю. В смысле, детективы смотрю. А там ведь все очень подробно рассказывают. И показывают. Если не отвлекаться, конечно.
Отвлеклась. Так вот, прием с футболкой – нечестный прием. Вот, если бы оба дяди были одним, то они бы, в смысле, создатели, не постеснялись дядю в трусах показать. Ну, того, который с мешком. С голой курчавой грудью. Не у мешка, а у дяди. А так он в длинных штанах и футболке с длинными рукавами. Который «ПОСЛЕ». А который «ДО», он вообще молчит. Он на фотографии. Якобы. Нет, фотография есть – это точно. Дядя – другой. Единственно, чем он похож на «ПОСЛЕ», это бровями. Они, знаете, такие… черные и домиком. Это я рассмотрела. Здесь мне лупа не понадобилась, потому что брови без лупы видно. А вы знаете, почему видно? А я скажу. Нарисованные они. В смысле брови. У которого «ДО». Потому что он – неживой, и можно сделать фотомонтаж. Ну, или еще чего. Я точно не знаю. Это вы сами придумайте.
И потом… я почему еще не верю? Потому что дядя, который «ПОСЛЕ» уж больно клинику, в которой мешок засовывали, хвалит. Говорит, что всего сорок минут, и все дела. Вставил и пошел.
Враки, скажу я вам. Потому что надутый мешок засунуть в желудок за сорок минут нереально. Вот вынуть – точно можно за меньшее время! Сделал харакири и вытащил. Делов-то!
А всунуть? Прикиньте сами: наркоз – раз, харакири – два, зашить - три, оклематься – четыре. От «наркоза» до «оклематься» не только сорока минут не хватит, тут и сорока часов может не хватить. Но этого я точно не знаю. В детективах мешки в желудки не запихивают. А чего там запихивают - это вы сами придумайте. Вот.

Получается, что я создателей этих мужиков с мешками и без трусов разоблачила. Нет, на самом деле, я про трусы точно не знаю. Но догадываюсь. Прям, как детектив. Даже лучше, а все почему? А потому что спичек не жалею. А не смотри я детективы, разве ж я сумела бы разоблачить этих недобросовестных товарищей, пиарящих клинику?

Вот и я говорю, мол, замкнутый круг! Или еще что. Ну, я не знаю. Это вы сами придумайте.
maruse4kin

размышления

Кажется, привычка вставать рано, как ни странно, усугубилась внутренней расслабленностью, каковая мне в принципе не свойственна. Всю жизнь, подчиняясь внешним обстоятельствам, давлению окружающих и желанию быть в струе, находилась в постоянном напряжении, которое иной раз обозначало некую гармонию, баланс, державший на плаву, позволявший быть тем, кем себя позиционировала. Да, по большому счету, несмотря на огромные затраты нервной энергии, это и был душевный комфорт, достигавшийся вечной нехваткой времени, физической и моральной усталостью, но, зато, большой степенью свободы. Вечное напряжение, на которое я так сетовала, сказалось на неправильно выбранном окончательном решении, которое, естественно, повлекло за собой кучу дерьма, отразившееся на этом самом душевном комфорте – я оказалась в тупике, из которого есть только один выход – назад.
Collapse )