Татьяна Юрьевна (maruse4kin) wrote,
Татьяна Юрьевна
maruse4kin

АМБА-СОДОМ

В глубине какой-то извилины сидит занозой мысль, что когда-нибудь я это все поменяю. Поменяю на нечто цивилизованное и удобоваримое, комфортное и красивое. Когда-нибудь, потом. Но пока… но пока на дачу свозится все, что не носится, не используется, приелось и не радует глаз.
Скажем, алюминиевая кастрюля. Ей лет пятьдесят. Она не отдирается от наплывов жира, как ни три. Её помятый бок свидетельствует о некорректном отношении хозяев друг к другу, исполосованное дно о зверином аппетите едоков, которые пытались отскрести пришкваренные макаронины вилкой, а отсутствие крышки о наличии когда-то мущинской породы детей, играющих в войнушку.
Что она делает на даче? Отвечаю: в ней варят яйца. Яйцам все равно в какой кастрюле их варить. Особенно, куриным. Другие яйца я не варила, поэтому не могу сказать, будет ли алюминий хрустеть на зубах по мере поглощения содержимого яйца.
.
Или, сковорода. Черная, чугунная. К её ручке без прихватки не прикоснуться. Потому что та намертво прилипшая желто-черная субстанция, намертво прилипает и к рукам. В условиях постоянно отсутствующей горячей воды единственно, что моется – это внутренняя поверхность. За те же пятьдесят лет внешняя поверхность сковороды приобрела контуры солнечного диска с выплесками протоплазмы. Однако, это обстоятельство не мешает ей успешно жарить лук и картошку.

Или чайник. Давно-давно, когда такие чайники появились в продаже, он был красного цвета с черной пластмассовой затычкой. Затычка обуглилась, съежилась, и при закипании чайник её выплёвывает. Иногда он плюется слабенько, и тогда затычка в очередной раз оказывается на конфорке, плавится и начинает нещадно вонять. В другие же разы затычка оказывается в кастрюле, за плитой, в мышеловке, в огороде (нужное подчеркнуть). Но помыть ее никому не приходит в голову, потому что голова занята проблемой щербатых чашек, блюдец и треснутых тарелок.
Им тоже лет по пятьдесят. Раньше они стояли стопочкой в бабушкином буфете и вынимались по праздникам. Теперь они такой же стопочкой стоят в рассохшемся книжном шкафу, служащим шкафом посудным.
Его стекла, раньше ездившие по бороздкам, отфрезерованным каким-то отличником соцтруда на мебельной фабрике, намертво застряли в одном положении. Их можно разбить, но тогда на посуду будет садиться пыль. Можно, конечно, убрать тарелки в глухую часть шкафчика, но ключ от последней утерян приблизительно в том же году, что и крышка от кастрюли. Потому дверца в полуоткрытом положении. Если ее захлопнуть, то разбухшее ДСП придется вскрывать пилой или рубить топором, что, согласитесь, не вполне цивилизованно.

Или стол. Круглый, светлого дерева с дутыми ножками. Когда-то он со скрипом раздвигался, внутрь клали прямоугольную вставку и стелили скатерть. Вставка лежит под поверхностью стола до сих пор. Вынуть ее не представляется возможным, потому как нельзя раздвинуть половинки стола. Столешница в пятнах от горячих кастрюль, жирных сковородок, пролитого вина и еще чего-то едучего, в смысле, разъедающего поверхность. Чтобы придать поверхности более менее цивилизованный вид, ее накрывают клеенкой. За летний сезон клеенка приобретает блеклые цвета и намертво прилипает к столешнице. Ножки стола обгрызены двумя поколениями собак и живо напоминают щенячий период последних, когда они, одолеваемые нашествием дачных блох и клещей, грызли все, включая домашние тапки, плинтуса и стулья. Потому ни одного целого стула на даче нет. Те горизонтальные поверхности, предназначенные для задниц, служат для складирования мелкого домашнего скарба, и для сидения не предназначены.

Или платяной шкаф. Трехстворчатый. Раритет. Одна створка не закрывается, потому что размер дверцы не соответствует внутреннему проему, вторая – потому что ее перекосило. От малейшего сквозняка дверцу мотает из стороны в сторону. Потому ее привязывают пояском от махрового халата. Три полочки в шкафу заняты стареньким, ветхим постельным бельем, которое рвется при мысли его постелить, трусами без резинок, драными носками, капроновыми чулками, детскими колготками и рубашками без пуговиц. В платяной части на деревянных вешалках висят драповые пальто, бушлат, шерстяные костюмы восьмидесятых годов и дедовы плавки синего цвета. Плавки кое-где разошлись по швам и не стирались с тех же восьмидесятых годов, но продолжают упорно висеть на прибитом к дверце крючке, как символ незыблемости патриархата.

Или софа. На нее не то, что лечь, сесть страшно, поскольку пружины в подушках тут же впиваются в задницу, как голодные пираньи. Сверху приспособлен тощенький матрац, служащий сглаживать отсутствие комфорта и примирять спящего с действительностью. Но матрац настолько худосочен, что справиться с заданием ему еще ни разу не удалось. Потому софа предназначена исключительно для гостей, кои поворочавшись одну ночь, больше не возвращаются. Софа занимает полкомнаты и в отсутствии людей служит прибежищем для многодетной мышиной мамаши с ея потомством. Мамаша громко топочет по ночам, а потомство издает вибрирующий писк на частоте, плохо воспринимаемой человеческим ухом. Плохо, в том смысле, что мне плохеет сразу, как только я слышу голодные вопли розовых мышат. На «пожрать» их разбирает после наступления полуночи, аккурат тогда, когда луна, уставившись своими кратерами прямо в окно, упорно продырявливает занавеску, помнящую меня еще в пятилетнем возрасте.

На втором этаже, в помещении, должном служить чердаком, стоит диван. Ни в моей квартире, ни в квартире мамы его отродясь не было, из чего я сделала вывод, что он принесен с помойки. Как его сумели затащить на верхотуру, для меня до сих пор остается загадкой. Единственный квадратный проем на второй этаж позволяет протиснуть кухонную табуретку или тело средней упитанности. Диван же с синебурмалиновой обивкой, подранной кошаками – это монстр, предназначенный для возлежания полутора человек. Именно полутора, поскольку для двоих места явно маловато.

Еще там стоит кресло, подаренное моим дядькой ввиду его несостоятельности. Не дядькиной, а кресла. Потому, как сидеть на нем нельзя. Кресло служит вешалкой для одежды и книжным шкафом одновременно. В последний раз в книжных завалах была обнаружена книга «1000 советов по экономии в быту» (Издательство «Экономика» 1989 год) со вложенным рецептом торта «Амба – содом». Через тире. Рецепт заканчивался словами:
«Подать, когда потребуется, на стол, и, если будут ругать, треснуть тортом по башке».
Ну да… Пусть им придет АМБА.
А содом… Он везде. Ибо как еще назвать то, что я вижу все выходные напролет.

Единственно, что меня примиряет с окружающим, это природа. Травка, цветочки, кабачки и огурчики. Вот, что-что, а это меняется каждый год. Только нужно ухаживать – сажать, полоть, рыхлить, поливать и опрыскивать. Потому все время на улице. А домом надо заниматься.
Но это когда-нибудь. Потом…
Tags: дачные зарисовки
Subscribe

  • Пару слов о менджменте

    Как-то мы с Вовкой закрывали очередной гештальт, смотавшись на «кольцо». Это мелкий Садовый центр, который стыдно писать с заглавной. Ну,…

  • Нелюбовь.

    Мафусаил, по родственному Маська, по-прежнему дикий, как лошадь Пржевальского в прериях Амазонки. Чтобы погладить, заглянуть в болотные глубины глаз…

  • Условно, огурец.

    За каким-то лешим вписалась в группу Садовод, а заодно и во все другие, начинающиеся с садо-. Типа, я такая же, типа, вместе по жизни, типа, мы по…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments